аче
аче.
Но Пелагея уже стояла посреди комнаты, руки в боки уперла.
— Да на кой ляд мне твой агрегат?! У нас жилплощадь такая, что я, извиняюсь, лежа в кровати, пяткой бачок унитаза спускаю, а локтем в холодильник упираюсь! Мне теперь что, в машинке этой прописываться? Дуй обратно к своей фосфорной. Требуй евротрешку внутри Садового кольца. Да чтоб в лобби швейцар с высшим образованием дежурил и при виде меня от священного трепета бледнел! И кааак топнет ногой, как заискрит.
Снова пошел Кузьмич. Рыба выслушала, от такой наглости рассердилась даже, но говорит:
— Ладно. Оформляем акт приемки-передачи элитной недвижимости. Только после претензии не принимаются.
Возвращается Кузьмич. А там, прямо скажем, картина полного морального разложения на фоне материального благополучия.
Евротрешка. Потолки высоченные. Полы сверкают. В лобби швейцар с таким выражением лица, будто у него пожизненная обязанность уважать чужую недвижимость. Пелагея сидит в шелковых подушках, физиономия надменная, непроницаемая, губёшки как у Любы Успенской, устрицы зубочисткой из имплантатов выковыривает. Увидела законного мужа и морду скривила.
— Ты, Кузьмич, не топчи мне персидский ковер своими нелепыми ботинками. И вообще отойди к входной двери: от тебя профсоюзом и сыростью пахнет. Ты мне на фоне этого антиквариата весь вид на жительство портишь.
Кузьмич даже присел.
— Чего же тебе, Пелагея, еще не хватает? Квартира, можно сказать, дворцового типа. Соседи сверху даже вон не скандалят и помойки в окно не видно.
А она вдруг как позеленеет от невыносимой тоски. Жаловаться больше не на что, а внутренняя пустота зудит страшной силой.
— Не желаю, — кричит, — числиться просто обеспеченной гражданкой! Это, извиняюсь, пошлость и вчерашний день. Желаю статус глобального масштаба. Чтоб я была аллигаторшей! Чтоб я всем международным трафиком заведовала, и вся эта мировая элита передо мной по струнке ходила.
А твою кильку я теперь сама в оборот возьму. Потому как не приспособен ты аллигатором быть.
Кузьмич посмотрел на Пелагею и понял, что метраж изменился, а диагноз — тот же самый, а ка бы не хуже.
Поплелся он к водоему. Долго на бетоне стоял. Рыбину всё ждал. Она к нему на пять минут вышла, послушала, тяжко так вздохнула своими золотыми жабрами,
и ничего не сказала. Посмотрела в последний раз на Кузьмича с глубоким сочувствием, как на жертву неисправимой системной ошибки бракосочетания. Потом хвостом вильнула, крутанула сальто и ушла на дно. Навсегда. Ни ответа, ни привета. Была рыбина и кончилась.
Возвращается Кузьмич. Смотрит — батюшки-светы! Снова Мурино. Снова обои отклеиваются. В коридоре лужа. А посреди лужи сидит Пелагея в застиранном халате, и перед ней историческая ценность «Вятка-автомат» гудит, как подбитый мессершмитт, и бьется током.
Пелагея открыла было рот, чтобы начать новую эпоху семейного делопроизводства, но тут «Вятка» подпрыгнула, развернулась на сорок пять градусов и плюнула мыльной пеной прямо ей в морду наглую.
Кузьмич посмотрел на Пелагею, на лужу, на «Вятку» и впервые за долгие годы ничего не сказал.
А что тут скажешь?
И тут вы, конечно, спросите меня, граждане: Юлия, а где же здесь психология?
А психология, граждане, как раз посреди лужи и сидит.
Потому что Кузьмич жил в студии.
А Пелагея жила в вечном дефиците.
Студию-то рыба временно расширила.
А с внутренним дефицитом магические услуги не справляются.
Дай такому человеку машинку — он попросит квартиру.
Дай квартиру — попросит власть.
Дай власть — он уже и золотую рыбу на ресепшен посадит, чтобы та латте носила.
Тут ведь не про бедность история, тут про дефицит души.
Факт.
© Юлия Марасанова-Зайцева | DECONSTRUCTION
психология · когнитивные искажения · демонтаж иллюзий