Через три недели в их прежней жизни наступил день окончательного раздела. Сергей приехал забирать остатки своих вещей.
Лида к тому моменту уже неделю жила на коробках. Большую часть мебели оставили как есть, но сама квартира — просторная, светлая трешка на шестом этаже дома у парка — уже пахла чужим, выморочным пространством. Они въехали сюда двадцать лет назад.
Лида помнила каждую царапину на светлом дубовом паркете. Вот здесь, у балконной двери, осталась глубокая риска: они втаскивали тяжелый книжный стеллаж, Сергей надорвал спину, психовал, ругался, а Лида смеялась и мазала ему поясницу жгучей мазью. В коридоре на дверном косяке тонким карандашом стояли черточки: «Маша — 6 лет», «Маша — 8 лет», «Маша — 12 лет (почти догнала маму)».
Лида сама клеила эти шелковистые оливковые обои в спальне, пока Сергей был в командировке в Твери. Сама выбирала ручки для итальянского кухонного гарнитура — латунные, тяжелые, стилизованные под старину. Она платила за этот гарнитур со своей годовой премии, пока муж закрывал очередной платеж по автокредиту.
Сергей вошел без стука, своим ключом.
Он заметно похудел за эти месяцы, оброс короткой колючей щетиной и выглядел подчеркнуто деловито — так выглядят люди, которые боятся сорваться на крик или сентиментальность и потому заранее надевают броню цинизма.
Он молча прошел в спальню, бросил на кровать две большие спортивные сумки и принялся методично сгружать в них свои вещи из шкафа: свитера, джинсы, коробки с электробритвой, старый походный термос.
Лида стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Шуруповерт в кладовке, на верхней полке, — сказала она ровным голосом. — Зимнюю резину заберешь в субботу, я скажу консьержу, чтобы открыл подвал.
— Хорошо, — Сергей даже не повернулся. Он аккуратно свернул синюю фланелевую рубашку — ту самую, которую Лида трижды порывалась пустить на тряпки из-за протертых локтей, но он каждый раз заступался: «Она счастливая, я в ней диплом защищал».
Он аккуратно застегнул молнию первой сумки, подошел к окну, посмотрел во двор, где играли чужие дети, и вдруг, не оборачиваясь, произнес:
— Ты ведь понимаешь, Лид, что с этой квартирой никаких судов устраивать нет смысла?Лида медленно опустила руки. В воздухе между ними мгновенно сгустилось напряжение, колкое и душное, как перед грозой.
— Что значит «никаких судов»?
Сергей наконец повернулся. Лицо его было совершенно спокойным, чуть усталым — выражение лица аудитора, объясняющего нерадивому клиенту прописные истины.
— То и значит. Мы ее делить не будем.
— Серёж, ты в своем уме? — Лида сделала шаг вперед. — Мы прожили здесь двенадцать лет. Мы покупали ее в браке. Мы выплачивали за нее долги. Маша здесь выросла! Мы договаривались разменять ее на две однушки — тебе и нам с дочерью!Сергей чуть заметно скривил губы в снисходительной полуулыбке: — Лида, спустись на землю. Она мамина.
Слово «мамина» повисло в тишине комнаты, нелепое и чужеродное.
— Что значит «мамина»? — переспросила Лида, чувствуя, как внутри обрывается какая-то важная, державшая ее все эти месяцы струна. — Ты прекрасно знаешь, что юридически она была оформлена на Нину Павловну только временно! Потому что у тебя тогда висел незакрытый долг по старой фирме, и мы боялись ареста счетов! Мы же вместе сидели на кухне и все считали!
— Юридически, Лида, — с расстановкой, жестко отчеканил Сергей, глядя ей прямо в глаза, — эта квартира куплена на мамины личные деньги. От продажи дедушкиного дома в деревне и ее личных сбережений. Свидетельство о собственности оформлено на Нину Павловну Ковалеву. Никаких долей у нас с тобой здесь нет и никогда не было. Мама просто пустила нас пожить, пока Машка маленькая была. А теперь мы с тобой разводимся. Семьи больше нет. И мама хочет распоряжаться своим имуществом сама.
Лида смотрела на него и не узнавала.
24