Лида осталась стоять посреди спальни. В ушах звенело. Она медленно сползла спиной по дверному косяку, села прямо на паркет, обхватив колени руками, но слез не было. Было ощущение сокрушительной, физической пустоты — словно дом, в котором она жила, оказался не каменной крепостью, а дешевой театральной декорацией из крашеного картона, которую только что с грохотом унесли со сцены рабочие.
Телефон в кармане снова завибрировал.
Лида достала его. На календаре было 15 ноября. Очередной день пенсии.
«Перевод 500 ₽. Нина Павловна К.»Лида не стала нажимать «вернуть». Она поднялась на ноги, подошла к зеркалу в прихожей, оперлась руками о край тумбочки и долго смотрела на свое бледное, осунувшееся отражение.
«Когда-нибудь поймешь».
— Нет, Нина Павловна, — вслух сказала Лида пустому коридору. — Я пойму это прямо сейчас.
Через сорок минут она уже выходила из метро на станции «Автозаводская».
Октябрьский вечер дышал сыростью и запахом прелой листвы. Старая пятиэтажка-сталинка с лепными карнизами и темными, глубокими подъездами встретила ее привычным скрипом тяжелой дубовой двери. Лида поднялась на третий этаж, подошла к дерматиновой двери с медным номерком «14» и нажала на кнопку звонка.
Дверь открылась почти мгновенно, будто хозяйка стояла за ней и ждала звука шагов на лестнице.
Нина Павловна была в своем вечном темно-синем трикотажном кардигане и шерстяных носках. Лицо ее — сухое, изрезанное глубокими морщинами вокруг рта — казалось застывшей гипсовой маской.
— Заходи, — тихо сказала старуха, отступая в глубину темной прихожей. — Чайник только вскипел.
В квартире пахло сушеными яблоками, валерьянкой и старыми книгами. На кухне на круглом столе стояли две фарфоровые чашки с золотой каемкой — Лида помнила этот сервиз, его доставали только по большим праздникам.
Лида не села. Она осталась стоять в дверном проеме, не снимая пальто.
—
Сергей сегодня забрал вещи, — сказала она прямо. —
Он сказал, что квартира принадлежит вам. И что мы с Машей должны съехать до конца месяца.
Нина Павловна медленно опустилась на венский стул, положила узловатые, изуродованные артритом руки на колени и опустила взгляд.
— Я знаю, Лидочка.
— Вы знали это с самого начала? Все эти двадцать лет? Когда мы клеили там обои? Когда Маша делала первые шаги? Когда мои родители отдавали вам свои похоронные накопления, чтобы нам хватило на взнос? Вы знали, что это ловушка?
Старуха медленно подняла голову. В ее выцветших серых глазах не было ни злости, ни стыда. Там была лишь бесконечная, выжженная тоска.
— Не кричи. Подойди сюда.
Она тяжело поднялась, подошла к старому полированному буфету, открыла нижнюю дверцу и достала
плоскую картонную коробку из-под мужских сорочек советского производства. Коробка была перевязана выцветшей бельевой резинкой.
Нина Павловна положила ее на стол перед Лидой и пальцем сдвинула резинку в сторону.
Внутри лежали пожелтевшие банковские квитанции двадцатилетней давности, рукописные расписки, выписки по закрытым счетам Сбербанка и плотный белый конверт, на котором знакомым убористым почерком Сергея — с характерным наклоном влево — было выведено:
«Маме. Вскрыть, если мы с Лидой решим разводиться».Лида почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб.
— Что это? — ее голос сорвался на шепот.
Нина Павловна придвинула конверт ближе к ней:
—
Это то, Лидочка, из-за чего я теперь каждый месяц, с каждой своей пенсии отправляю тебе по пятьсот рублей. Открой. Ты должна знать, с кем ты прожила двадцать лет.
И почему я не могу тебе вернуть эту квартиру, даже если прокляну саму себя до седьмого колена.
продолжение следует, читайте в следующей публикации
412