Лида подняла глаза на свекровь. Нина Павловна сидела не шевелясь, ссутулившись так, словно к ее плечам привязали чугунные плиты.
— Вы взяли у него это письмо? — Лидин голос звучал глухо, незнакомо.
— Взяла, — тихо ответила старуха.
— И положили в шкаф?
— Положила.
— И молчали двадцать лет? Когда я драила эту квартиру? Когда мы брали кредиты на ремонт, а я отказывала себе во всем, чтобы быстрее закрыть долг? Когда мои родители умерли, так и не узнав, что их единственные сбережения пошли на то, чтобы ваш сын чувствовал себя в безопасности?
Нина Павловна закрыла лицо ладонями. Пальцы ее мелко, судорожно вздрагивали.
— Я боялась, Лида. Боялась разрушить его семью. Он мой единственный сын. Он пришел тогда, упал на колени, кричал: «Мама, если ты не подпишешь, я пропаду, меня бабы по миру пустят». Я думала… господи, я глупая баба, думала: поживут, притрутся, родят Машеньку, Сережка повзрослеет, поумнеет и перепишет всё по-человечески, на двоих.
— Не переписал.
— Не переписал. А три года назад… — Нина Павловна с трудом сглотнула, сдерживая спазм в горле. — Т
ри года назад он привез мне вторую бумагу. Достань. Она внизу.
Лида вытащила второй документ. Это был договор дарения квартиры.
Свежий. Оформленный три года назад.
По этому договору Нина Павловна подарила квартиру… Сергею. Единолично.
— Вы подарили ее ему? — Лида медленно выдохнула. — Без моего ведома?
—
Он шантажировал меня, Лида. Сказал, что если я откажусь, он заберет Машу и уедет, а со мной не скажет больше ни слова. Сказал, что я старая, могу умереть в любой момент, и тогда начнется «грызня за наследство».
Я пошла к нотариусу, как овца на веревке. Подписала. А потом вернулась домой, заперлась в ванной и выла так, что соседи по батарее стучали.
Старуха опустила руки. Лицо ее было мокрым от слез, но в глазах горело отчаянное, позднее раскаяние.
— Я только тогда поняла, какого выродка вырастила. Расчетливого, холодного волка. Он ведь не тебя обокрал тогда, в две тысячи пятом. Он душу свою продал за эти квадратные метры. А я ему поддакнула. Я стала его сообщницей.
— А пятьсот рублей? — спросила Лида, чувствуя, как внутри всё стягивается в ледяной тугой узел. — Зачем они теперь?
— Это всё, что у меня осталось своего, Лида. Моя пенсия — шестнадцать тысяч. Из них двенадцать уходит на лекарства и коммуналку. Сергей запретил мне с тобой общаться. Сказал: «Если дашь ей хоть копейку — ноги моей здесь не будет». А я… я дала себе зарок. Каждый месяц, с каждой своей пенсии, пока я жива, отрывать от себя эти пятьсот рублей и отправлять тебе. Как знак. Как покаяние. Чтобы ты знала: я не умерла от стыда только потому, что обязана донести до тебя правду.
Лида медленно встала из-за стола. Собрала бумаги, сложила их обратно в конверт и убрала в свою сумочку.
— Зачем вы отдаете мне это письмо? Вы же понимаете, что я пойду с ним в суд?
Нина Павловна слабо, горько улыбнулась: — Иди, дочка. Иди. Если сможешь у него хоть что-то отсудить — отсуди. Я в суде подтвержу каждое слово. Скажу, что была в сговоре, что обманула тебя. Пусть меня судят. Мне перед Богом скоро отвечать, а я перед тобой на коленях не вымолила.
продолжение читайте здесь
